Не очень в этот раздел, но почему-то по смыслу именно в этом разделе форума открыла тему.
Поделитесь любимыми стихотворениями.
Начну:
Он ей восхищенно цветы дарил,
Она — с усмешкою принимала.
Он о любви ей своей твердил,
Она — снисходительно разрешала.
Вот так и встречались: огонь и лед.
Она всему улыбалась свету.
Его же почти не брала в расчет.
Скажет: «приду!»— а сама не придет.
Он к ней, а любимой и дома нету!..
Он пробовал все: и слова, и ласки,
И вновь за букетом дарил букет.
Но все понапрасну: держась по-царски,
Она лишь смеялась ему в ответ.
И вдруг как включили обратный ход:
«Царица», забыв про свою корону,
То письма ему сердитые шлет,
То требует вечером к телефону.
Но что за причина сердечной вьюги?
Ответ до смешного, увы, простой:
Он взял и сказал:— Ну и шут с тобой!-
И ходит с цветами к ее подруге...
Эдард Асадов.
Спорить с модератором - всё-равно что биться с драконом. Вроде и пинка ему уже отвесил, и мечом потыкал, и кажется, что горло пристроился пилить, и тут ему надоело и он выдохнул...
И еще одно, никогда раньше его не читала... нашла и очень понравилось..
САТАНА
Ей было двенадцать, тринадцать - ему.
Им бы дружить всегда.
Но люди понять не могли: почему
Такая у них вражда?!
Он звал ее Бомбою и весной
Обстреливал снегом талым.
Она в ответ его Сатаной,
Скелетом и Зубоскалом.
Когда он стекло мячом разбивал,
Она его уличала.
А он ей на косы жуков сажал,
Совал ей лягушек и хохотал,
Когда она верещала.
Ей было пятнадцать, шестнадцать - ему,
Но он не менялся никак.
И все уже знали давно, почему
Он ей не сосед, а враг.
Он Бомбой ее по-прежнему звал,
Вгонял насмешками в дрожь.
И только снегом уже не швырял
И диких не корчил рож.
Выйдет порой из подъезда она,
Привычно глянет на крышу,
Где свист, где турманов кружит волна,
И даже сморщится:- У, Сатана!
Как я тебя ненавижу!
А если праздник приходит в дом,
Она нет-нет и шепнет за столом:
- Ах, как это славно, право, что он
К нам в гости не приглашен!
И мама, ставя на стол пироги,
Скажет дочке своей:
- Конечно! Ведь мы приглашаем друзей,
Зачем нам твои враги?!
Ей девятнадцать. Двадцать - ему.
Они студенты уже.
Но тот же холод на их этаже,
Недругам мир ни к чему.
Теперь он Бомбой ее не звал,
Не корчил, как в детстве, рожи,
А тетей Химией величал,
И тетей Колбою тоже.
Она же, гневом своим полна,
Привычкам не изменяла:
И так же сердилась:- У, Сатана! -
И так же его презирала.
Был вечер, и пахло в садах весной.
Дрожала звезда, мигая...
Шел паренек с девчонкой одной,
Домой ее провожая.
Он не был с ней даже знаком почти,
Просто шумел карнавал,
Просто было им по пути,
Девчонка боялась домой идти,
И он ее провожал.
Потом, когда в полночь взошла луна,
Свистя, возвращался назад.
И вдруг возле дома:- Стой, Сатана!
Стой, тебе говорят!
Все ясно, все ясно! Так вот ты какой?
Значит, встречаешься с ней?!
С какой-то фитюлькой, пустой, дрянной!
Не смей! Ты слышишь? Не смей!
Даже не спрашивай почему! -
Сердито шагнула ближе
И вдруг, заплакав, прижалась к нему:
- Мой! Не отдам, не отдам никому!
Как я тебя ненавижу!
Спорить с модератором - всё-равно что биться с драконом. Вроде и пинка ему уже отвесил, и мечом потыкал, и кажется, что горло пристроился пилить, и тут ему надоело и он выдохнул...
Шум ливня воскрешает по углам
Салют мимозы , гаснущей в пыли.
И вечер делит сутки пополам,
как ножницы восьмерку на нули-
и в талии сужает циферблат,
с гитарой его сходство озарив.
У задержавшей на гитаре взгляд
пучок волос напоминает гриф.
Ее ладонь разглаживает шаль.
Волос ее коснуться или плеч-
и зазвучит окрепшая печаль;
другого ничего мне не извлечь.
Мы здесь одни.И, кроме наших глаз,
прикованных друг к другу в полутьме,
ничто уже не связывает нас
в зарешеченной наискось тюрьме.
И.Бродский.
И вот это...
Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам,
вдоль березовых рощ, отбежавших во тьме, к треугольным домам,
вдоль оврагов пустых, по замерзшей траве, по песчаному дну,
освещенный луной, и ее замечая одну.
Гулкий топот копыт по застывшим холмам — это не с чем сравнить,
это ты там, внизу, вдоль оврагов ты вьешь свою нить,
там куда-то во тьму от дороги твоей отбегает ручей,
где на склоне шуршит твоя быстрая тень по спине кирпичей.
Ну и скачет же он по замерзшей траве, растворяясь впотьмах,
возникая вдали, освещенный луной, на бескрайних холмах,
мимо черных кустов, вдоль оврагов пустых, воздух бьет по лицу,
говоря сам с собой, растворяется в черном лесу.
Вдоль оврагов пустых, мимо черных кустов, — не отыщется след,
даже если ты смел и вокруг твоих ног завивается свет,
все равно ты его никогда ни за что не сумеешь догнать.
Кто там скачет в холмах... я хочу это знать, я хочу это знать.
Кто там скачет, кто мчится под хладною мглой, говорю,
одиноким лицом обернувшись к лесному царю, —
обращаюсь к природе от лица треугольных домов:
кто там скачет один, освещенный царицей холмов?
Но еловая готика русских равнин поглощает ответ,
из распахнутых окон бьет прекрасный рояль, разливается свет,
кто-то скачет в холмах, освещенный луной, возле самых небес,
по застывшей траве, мимо черных кустов. Приближается лес.
Между низких ветвей лошадиный сверкнет изумруд.
Кто стоит на коленях в темноте у бобровых запруд,
кто глядит на себя, отраженного в черной воде,
тот вернулся к себе, кто скакал по холмам в темноте.
Нет, не думай, что жизнь — это замкнутый круг небылиц,
ибо сотни холмов — поразительных круп кобылиц,
из которых в ночи, но при свете луны, мимо сонных округ,
засыпая во сне, мы стремительно скачем на юг.
Обращаюсь к природе: это всадники мчатся во тьму,
создавая свой мир по подобию вдруг твоему,
от бобровых запруд, от холодных костров пустырей
до громоздких плотин, до безгласной толпы фонарей.
Все равно — возвращенье... Все равно даже в ритме баллад
есть какой-то разбег, есть какой-то печальный возврат,
даже если Творец на иконах своих не живет и не спит,
появляется вдруг сквозь еловый собор что-то в виде копыт.
Ты, мой лес и вода! кто объедет, а кто, как сквозняк,
проникает в тебя, кто глаголет, а кто обиняк,
кто стоит в стороне, чьи ладони лежат на плече,
кто лежит в темноте на спине в леденящем ручье.
Не неволь уходить, разбираться во всем не неволь,
потому что не жизнь, а другая какая-то боль
приникает к тебе, и уже не слыхать, как приходит весна,
лишь вершины во тьме непрерывно шумят, словно маятник сна.
И.Бродский.
В разное время нравится разное. Даже выделить что-то как сверх любимое не могу. Но всегда чрезвычайно важен внутренний ритм, который иногда завораживает своей лаконичностью, завершенностью... Как здесь:
ЖАК ПРЕВЕР
"Аликанте"
Апельсин на столе
Платье твоё на ковре
Ты на волне простыней
Нас таящее настоящее
Прохлада ночей
Жар жизни моей.
Прощай, печаль!
Здравствуй печаль!
Ты вписана в линии потолка,
Ты вписана в глаза, которые я люблю,
Ты отнюдь не беда,
Ибо самые жалкие в мире уста отмечаешь улыбкой,
Здравствуй, печаль!
Любовь податливых тел, неотвратимость любви
Ласка твоя возникает нежданно чудищем бестелесным,
Головой удрученной, прекрасная ликом печаль!
Я бы мог в одиночестве жить без тебя ...
Это кто говорит, это кто без тебя может жить
В одиночестве, кто?!
Жить наперекор всему, жить наперекор себе,
Надвигается ночь, как прозрачная глыба,
Я растворяюсь в ночи,
Здравствуй, печаль!
***
Моя печаль застыла неподвижно
Я жду напрасно, не придет никто
Ни днем, ни ночью
И не приду я сам такой как прежде
Мои глаза разлучены с твоими
Они утратили доверие и свет
Мои уста разлучены с твоими
Мои уста разлучены с любовью
Со смыслом бытия разлучены ...
И руки у меня разлучены с твоими
И у меня все валится из рук
И ноги у меня разлучены с твоими
Им больше не ходить, им больше нет дорог
Им не усталости, ни отдыха не знать ...
Увидеть мне дано, как жизнь моя уходит
С твоею вместе
Уходит жизнь, подвластная тебе
Она мне представлялась бесконечной
Одна надежда: впереди - могила
Как и твоя, в ограде безразличья
Я рядом был с тобой, мне холодно с другими
Моя печаль застыла неподвижно
***
С поникшим лбом, со знаменем повисшим
Влачу тебя, когда я одинок,
По черным комнатам, по улицам промозглым
И милостыню клянчу.
Я не хочу, я их не отпущу
Твои простые и загадочные руки,
Родившиеся в зеркале ревнивых рук моих.
Все прочее на свете - безупречно
Все прочее на свете - бесполезно
Как жизнь!
В твоей тени колодец вырыть,
В немую воду твоих грудей
Как камень кануть!
***
К стеклу прильнув лицом, как скорбный страж
А подо мной внизу ночное небо
А на мою ладонь легли равнины
В недвижности двойного горизонта
К стеклу прильнув лицом, как скорбный страж
Ищу тебя за гранью ожиданья
За гранью самого себя
Я так тебя люблю, что я уже не знаю
Кого из нас двоих здесь нет, здесь нет, здесь нет
Ты уйдешь, и откроются двери в рассвет,
Ты уйдешь, и откроются двери в меня...
Я закрыл глаза, чтобы больше не видеть
Я закрыл глаза, чтобы плакать
Оттого, что не вижу тебя!
Где твои руки, где руки ласки
Где глаза твои, прихоти дня?...
Все потеряно, нет тебя здесь
Память ночей увядает
Все потеряно
Я, живой!
Вообще-то, грустные стихи. На смерть жены (Не Галы, которая к Дали ушла, а другой). Но какие... насыщенные. И дрожащие. Как одиноко щипнутая струна.
До чего же я ненавижу осень! Уже, что ли, скорей бы зима наступила. Может, хоть от снега посветлей станет.
Их приготовили к игре постфактум,
как будто дело за апофеозом,
Что примирит их с предыдущим актом
И каждого - друг с другом и с морозом;
Иначе словно не было конца.
И тщетно в поисках имен карманы
Обыскивали тщательно. С лица
У губ следы тоски смывали рьяно:
Их не сотрешь - видны сквозь белизну.
Но бороды торчат ровней и тверже,
По вкусу сторожей чуть-чуть подмерзши,
Чтоб с отвращеньем не ушли зеваки.
Глаза повертываются во мраке
Зрачками внутрь и смотрят в глубину.
Райнер Мария Рильке
"Дуинские элегии" перечитываю от этой погоды, иначе вряд ли взялась бы. Четвертая - сильней всего удерживает. Но она слишком длинная, чтоб перекладывать в тему.
The Question should NOT be HOW TO GROW HOYAS but HOW CAN I GROW HOYAS WITH MY CONDITIONS. c) Big Island Growers
Спасибо за такую тему. Очень вовремя. За окном слякоть и грусть - как раз для чтения (и написания) стихов.
Вот такое стихотворение сопровождает меня по жизни уже почти сорок лет. И когда совсем невмоготу - беру сборник и читаю:
* * *
Все обойдется в лучшем виде.
Не спорь. Дыши. Прими урок.
Выходит срок любой обиде,
И жизнь - длинней, чем этот срок.
Пообомнется, поостынет
И вдоль пойдет - не поперек...
А там беде или гордыне,
Чему-нибудь да выйдет срок.
И отодвинется. Отыдет.
Отбередит. И, тратясь впрок,
Не снизойдет к былой обиде
Душа... Но дай, но дай ей срок!
Автор - Ирина Анатольевна Снегова, сборник 1969 года.
Извините, я опять с Бродским. Просто есть одно стихотворение которое я не могу читать спокойно, хотя я человек не очень религиозный и далеко не сентиментальный. Оно трогает меня до слез невозможной точностью слов, удивительной "обьемностью"слога.
И. Бродский
СРЕТЕНЬЕ
Анне Ахматовой
Когда она в церковь впервые внесла
дитя, находились внутри из числа
людей, находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна.
И старец воспринял младенца из рук
Марии; и три человека вокруг
младенца стояли, как зыбкая рама,
в то утро, затеряны в сумраке храма.
Тот храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взора небес
вершины скрывали, сумев распластаться,
в то утро Марию, пророчицу, старца.
И только на темя случайным лучом
свет падал младенцу; но он ни о чем
не ведал еще и посапывал сонно,
покоясь на крепких руках Симеона.
А было поведано старцу сему
о том, что увидит он смертную тьму
не прежде, чем Сына увидит Господня.
Свершилось. И старец промолвил:
"Сегодня,
реченное некогда слово храня,
Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
затем что глаза мои видели это
Дитя: он - твое продолженье и света
источник для идолов чтящих племен,
и слава Израиля в нем".- Симеон
умолкнул. Их всех тишина обступила.
Лишь эхо тех слов, задевая стропила,
кружилось какое-то время спустя
над их головами, слегка шелестя
под сводами храма, как некая птица,
что в силах взлететь, но не в силах
спуститься.
И странно им было. Была тишина
не менее странной, чем речь. Смущена,
Мария молчала. "Слова-то какие..."
И старец сказал, повернувшись к Марии:
"В лежащем сейчас на раменах твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
И тем же оружьем, Мария, которым
терзаема плоть его будет, твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть тебе, что сокрыто глубоко
в сердцах человеков, как некое око".
Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
Мария, сутулясь, и тяжестью лет
согбенная Анна безмолвно глядели.
Он шел, уменьшаясь в значеньи и в теле
для двух этих женщин под сенью колонн.
Почти подгоняем их взглядами, он
шагал по застывшему храму пустому
к белевшему смутно дверному проему.
И поступь была стариковски тверда.
Лишь голос пророчицы сзади когда
раздался, он шаг придержал свой немного:
но там не его окликали, а Бога
пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
уж ветер коснулся, и в уши упрямо
врывался шум жизни за стенами храма.
Он шел умирать. И не в уличный гул
он, дверь отворивши руками, шагнул,
но в глухонемые владения смерти.
Он шел по пространству, лишенному тверди,
он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою,
как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой дотоле еще никому
дорогу себе озарять не случалось.
Светильник светил, и тропа расширялась.
)
