На выходных состоялся семейный матч-реванш. Недавно смотрели «Героя нашего времени», и я изволила бурчать, что все не так и все не такие, пока муж не предложил пойти на кухню книжку почитать. Вчера досматривали «Гадких лебедей» Константина Лопушанского. Фамилия режиссера кажется смутно знакомой, специально пока не трогаю поисковики, чтобы не мутить впечатлений.
Этот первоисточник уже муж любит и хорошо знает, а я помню «по касательной». К Стругацким отношусь с большим пиететом, при этом львиная часть библиографии выдавливается из памяти, вследствие чего книги каждый раз перечитываются как новые. С одной стороны, мне это даже нравится, с другой – задевает в профессиональном отношении. Тех же «Гадких лебедей», например, читала, чтобы не соврать, раз шесть точно. Пару раз отдельной повестью и раза четыре в составе «Хромой судьбы».
Одна из немногих вещей, пугающих меня до судорог, - склероз. Прямым следствием моего нескрываемого ужаса является вполне устоявшийся семейный прием. Каждый раз, желая «подкузьмить меня на литературщине», муж ненавязчиво переводит разговор на Стругацких, оперируя вещами вроде «Град обреченный». На этом я теряю способность вести аргументированную дискуссию и начинаю судорожно перебирать таблицу умножения.
В итоге где-то к чугунной годовщине совместной жизни поближе я в муках родила контраргумент. Мол, повести Стругацких посвящены в первую очередь приключениям идей. Все остальные приключения в них вторичны. А идеи – вещь столь хрупкая и трудноуловимая, что восприятие меняется не только в том случае, когда речь идет о разных людях, но даже и в том, когда об одном и том же человеке, и даже не в разных состояниях, а всего-навсего разных настроениях. Поэтому-то мне и не дается «линейный» пересказ содержания. А вовсе не потому, что подступает склероз или я чего-то не понимаю.
В силу всего этого фильмы, снятые по Стругацким, неизбежно привлекают мое внимание. Желательно, снятые режиссером попроще Тарковского. Тарковский тоже вызывает у меня пиетет, но я не настолько продвинутый ценитель, чтобы искренне восхищаться тем же «Сталкером». Вот уже лет шесть с неослабевающим интересом жду, когда же, наконец, выйдет «Трудно быть богом» Германа. Его все снимают и снимают (хотя, кажется, на самом деле, уже перешли к стадии монтажа).
Тарковский, кстати, вспомнился не случайно. Прямых реминисценций я не уловила (может быть, просто не тот уровень насмотренности), но общая атмосфера «Гадких лебедей» так и подбивает упомянуть его для контекста.
Я не ждала от режиссера буквализма, просто потому, что, как уже упомянула, невнятно помню первоисточник. Мне было безумно интересно, какие именно «приключения идей» послужат опорными точками фильма, в оригинале их столько, что на сериал достанет. Не меньше интересовало, как режиссер и художники совладают с необходимостью давать идеи визуальными образами. Играть словами, как ни крути, куда проще, чем картинками.
Муж изволил придираться, прямо как я в прошлый раз. «Нет, ты смотри внимательней! Представь себе, ЭТО – Банев!» «А это что за извращенная логика? Написано же «повязка»! Нет, ты скажи, каким образом повязка превратилась в дурацкую маску для Хэллоуина?» Концовка – отдельная песня для поклонников оригинальной повести.
Мне же понравилось.
Могу при желании сладостно спорить, какое лицо с гардеробом положено Баневу, приводя множество вполне убедительных аргументов, вроде того, насколько Банев преуспел, и может ли преуспевающий писатель выглядеть именно таким образом. Могу пройтись за компанию по плащам немыслимого средневекового кроя. Как они только ухитрились разжиться такими в тонущем городе, отрезанном от остального мира? Рэма Квадригу помню даже я, наверное, можно было бы сделать персонаж и поярче, раз уж решили не опускать, а ввести в фильм. Такие споры лишь добавляют прелести семейному просмотру.
Может быть, какие-то детали можно было бы и вправду подобрать и поинтересней, и поуместней. Но, на мой взгляд, они не прибавили и не убавили ничего к задаче показать те самые идеи, что постоянно разбегаются при попытке линейного пересказа.
Мне кажется, что Стругацкие придерживались теории не эволюционного, а революционного развития человечества, если судить по тем же «Гадким лебедям», а также «Обитаемом острове», «Жуке в муравейнике», «Ветер гасит волны» и т.п. Мол, на каком-то этапе человеческий интеллект перейдет в другую форму, и человечество буквально разделится на два разных вида: тех, кто ушел вперед, и тех, кто остался. И понимание между этими видами, скорей всего, будет принципиально невозможным. Первым будет просто-напросто скучно его искать, поскольку перед ними откроется вся вселенная, а вторые – к сожалению, не дотянут до него в силу собственной ограниченности.
Кстати, физическая тоска, вызываемая предполагаемым распадением человечества на два разных вида, в фильме, по-моему, прекрасно поймана. Тоска, вызываемая смутно сознаваемой, но от того не менее давящей чуждостью того, что должно бы быть родным, близким и понятным.
Неизбежно возникает мотив косности человеческого сознания, нежелания меняться.
С ним связана тема предопределенности конфликта в силу органичной боязни всего нового. Когда от тебя уходят в непонятном направлении, всегда обидно. Как правило, до желания навязать собственную правоту, вне зависимости от ее объективности.
Естественно, встает вопрос о праве решать за других, даже если на первый взгляд кажется, что не принимается глобальных решений, а всего лишь поддерживается статус-кво.
Последний вопрос вообще невероятно актуален на мелко-бытовом уровне, без глобализаций, для любого родителя детей подросткового возраста. Что необходимо для развития, а что – более-менее ненавязчивая прививка стереотипов, обучение «быть как все»?
Кажется, а я вполне могу и ошибаться со своими воспоминаниями «по касательной», у Стругацких – открытая концовка повести, т.е., на чем все успокоились, остается неясным. Хотя перспектива, по-моему, подается несколько иная, чем в фильме.
Концовка фильма выдержана до боли реалистично и правдоподобно. Нет никаких сомнений, что только так все и могло закончиться. Перспектива, в отличие от повести, упирается не в новый мир, а в убедительную и до боли знакомую решетку. Концовка, тем не менее, все равно открытая, хотя, скрепя сердце, приходится признать, что звезды, видные даже сквозь решетку, – штамп, избитый русской литературой до пошлости.
Теги: кино |
